Александр Ирванец — известный украинский писатель, переводчик. Учился в литературном институте им. А. М. Горького в Москве. Автор книг «Костер под дождем», «Тень великого классика», «Стихи последнего десятилетия», «Ровно», «Лускунчик – 2004», «Мой крест», «Сатирикон-ХХІ», «Пятое перо» и многих других. Вместе с Юрием Андруховичем и Виктором Небораком основал во Львове литературное общество «Бу-Ба-Бу». Переводит стихи и прозу с французского, русского, белорусского и польского языков. Его произведения переведены на многие европейские языки. Лауреат ряда национальных и зарубежных премий

Сегодня наш гость — известный переводчик, известный писатель. Очень остроумный и веселый человек — Александр Ирванец.

Доброго вечера. Тебе скоро 55. А как ты чувствуешь это течение времени?

Прежде всего, на физическом уровне. Когда суставы не те, когда добежать до маршрутки не так легко. А внутренне я остаюсь собой и не чувствую, чтобы я как-то очень постарел.

А какие страхи у взрослых мужчин?

Боишься многих вещей. С годами все больше ценишь родных, близких, потому что знаешь, что все это конечное. Боишься не успеть, потому что я еще кое-что должен написать. У меня еще на 20 лет конкретные дел есть. Я имею чем заполнить ближайшие 20 лет.

У тебя не так много интервью. Ты не любишь общаться с журналистами?

В последнее время я уже этого как-то переел. Я с уважением отношусь к журналистам, я сам иногда практикую — пишу для газет, но очень редко. Свои «пятнадцать минут славы» я уже получил, и поэтому мне сейчас больше думается, чем говорится.

Ты сказал, что победа будет обязательно. Какой будет эта победа, и что достанется победителям?

Результатом будет Украина. Сейчас, собственно, идет война за Украину, и Украина лежит на кону. Для победы нужно много факторов — вывод российских войск, восстановление границы. Затем мы должны навести порядок в тех несчастных, действительно ужасных землях. Неделю назад я был в Мариуполе, в Широкино — нам надо работать с теми людьми. Потому что фигурально говоря — ну не убьем мы же их. Пожалуй, надо принять законы — кто хочет ехать в Россию, пусть едет, но надо Украину возобновить такой, как она есть.

Ты поддерживаешь Жадана, что нужно общаться, что нужен диалог?

Разговаривать или не разговаривать, и тогда что? Брать в руки каменные топоры и разбивать головы? Разговаривать надо до конца. Я верю, что даже среди того населения, которое сейчас там есть, — значительный процент абсолютных украинцев, и мы не можем их отдать. Мы должны профильтровать это все, и это тяжелая работа. Но мы не имеем права их просто отбросить. Я писал, что мы с ними должны договариваться, хотя хочется плевать им в глаза. Эта правда мне противна, но я знаю, что это правильный путь.

Опять возобновился список персон нон грата, который дало Министерство культуры. То, что там есть Пореченков — понятно, но там есть и Талызина, например. Культурная политика, которая вызывает вопросы и противодействия многих людей в Украине — она ​​нормальная? С этого нужно начинать восстановление украинской культуры?

С одной стороны, я против любых запретов, с другой стороны, если говорить о Пореченкове — это уже какой-то моральный урод.

Пореченков должен быть не в списке культурных запретов, а в списке нон грата со стороны МИД.

Очевидно, да. Но очищение нужно. В стране есть Министерство культуры, которое имеет бюджет, на который ставится украинский водевиль в каком областном театре. Лучшие художники умеют справиться, а не присасываются к бюджету. Мне странно, когда меня спрашивают мои коллеги-писатели, как я издаю свои книги: «Ты спонсора имеешь, или за свои деньги?» Ни за то, ни за другое. Мои книги рентабельные, они покупаются. Я не имею бог знает какие гонорары, сейчас это вообще очень тяжелая материальная ситуация, но ни одна моя книга не вышла за спонсорские деньги. Были гранты на перевод с белорусского языка.

Это очень странно, но когда произошло то, что произошло в России, очень много так называемой интеллигенции проявили себя, как люди вне цивилизации. Это удивительно, потому что это люди, которые творят культуру, и среди них есть очень талантливые. А в чем причина, ты очень хорошо знаешь эту среду?

Москва перестроечного времени и сегодняшняя — это две разных планеты. После учебы я был в Москве последний раз в 2009 году. Она изменилась и этнически изменилась достаточно сильно. Мои российские друзья, когда я у них спрашиваю, что случилось с россиянами, отвечают мне, что на самом деле 90% поддержки Путина — это блеф. Но россияне оказались вот таким народом. А с другой стороны, Сокуров приехал в Крым и там просто «выпорол» аудиторию своим выступлением, где назвал все своими именами. Это — классик кинорежиссуры, человек очень мыслящий, иначе говоря, есть и такие прецеденты. По качеству таланта, по качеству текста — те писатели, которые нас выше.

Что может быть за 50 лет с Россией?

Я не политолог, я писатель.

Возможно примирение?

Мне этот вопрос очень важен. Мы имеем опыт сосуществования с Россией, предыдущего. А молодые, подростки — они очень крайне патриотично настроены. Что будет чувствовать к россиянам мальчик 5-6 лет, у которого отца убили под Иловайском? Мой папа очень не любил немцев, потому что немцы убили его отца, и когда я ехал в девяностые в Германию, где у меня была стипендия, у нас была дискуссия. Я сам отстаиваю достаточно антироссийские настроения, но я бы хотел, чтобы мы нашим молодым объясняли какие-то объективные вещи о россиянах. А в плане существования политического, то недавно Сорокин издал новый роман «Теллурия», где Россия разделена на отдельные княжества. Это красивая такая фэнтези, и мне бы оно подходило, если бы действительно Россия превратилась в такую ​​»Теллурию». Этого, конечно, не произойдет. Я бы хотел, чтобы она ослабла, рухнула, но это не произойдет так быстро. В ближайшие десять лет это может только начаться.

Что ты думаешь, появилась у нас настоящая, сформированная национальная идея?

Наши две революции, особенно эта последняя, Майдан, дальнейшая война — и теперь мы наконец имеем национальную идею. И она заключается в том, что мы другие. Украина не Россия — теперь это, может быть, и есть наша национальная идея. Мы — другие. Большая проблема еще с нашей русскоязычной общиной, которые любят Украину, которые за нее порвут, но что мы будем с ними делать? Или они делать с нами — это еще вопрос. Но сегодняшняя украинская национальная идея — это название книг Кучмы «Украина — не Россия». Мы — не россияне, мы — другие.

Когда-то ты говорил, что ты признаешь украинцами только тех, кто не говорит по-русски и не живет дальше Хутора-Михайловского. А как сегодня?

В 1985 году на Хрещатике в Киеве я обратился к продавцу в киоске на украинском продать мне газету. И продавец мне говорит: «А вы что, на нормальном языке сказать не можете?» Сегодня представить такую ​​ситуацию — исключено.

Человек, который торгует прессой и такое говорит, и тот человек, который говорит: «Ты говоришь на русском — ты пособник Кремля» — это не одни и те же люди?

Теперь не скажут, поскольку продавец не может сказать такого. Мы имеем колебания маятника. Украина изменилась, даже при моей жизни. Великий Амосов свои произведения писал на русском, и он писал, что Украина должна порвать связи с Россией, иначе она не выживет. Это писал великий россиянин, но он наш, он украинец. В этом плане это все очень сложно. Сам факт существования русскоязычных украинцев позволил Путину начать эту войну.

Путину позволил сделать то, что он сделал в Крыму и на востоке, не факт русскоязычных людей, а факт тех людей, которые пытались реально его поддержать.

Патриотов было мало, слишком сильна была и люмпа. Моей знакомой учительнице украинского языка в районном центре Луганской области ученики школы кричали: «Нафиг нам твоя украинская мова, нас все равно Россия скоро к себе заберет». И не было ни одного голоса, кто бы был за нее. Очень мал был там процент украинства, и поэтому это произошло.

Что ты должен сделать в ближайшие 20 лет?

Я должен написать еще несколько романов, несколько пьес, и у меня есть несколько хороших драматургов, которых я хочу перевести. Два классных европейских драматурга, и я еще хочу издать одного болгарского драматурга. Драматургия есть, но режиссер, как поставил в институте Шиллера «Коварство и любовь», так он дальше Шиллера всю жизнь и ставит.

Переводческая работа — это создание нового произведения или это умение спеть эту песню точно так же, как ее поет автор?

Кто-то сказал, что «в поэзии переводчик — это соперник, а в прозе — раб». В прозе и в драматургии тоже не раб — соперник. Я переводил вещи, от которых я не фанател, на заказ, за ​​гонорар. Но таких процентов 10. А 90% я переводил такой классной литературы — и прозы, и драматургии, которой я хотел бы, чтобы она появилась на украинском. У меня 9 книг переводов с польского, белорусского и русского. Я переводил вещи, которые мне самому нравились — в этом плане я счастливый переводчик.

Переводческая школа была чрезвычайно сильной. А что мы имеем сегодня?

Провисание есть, после таких гигантов, как Лукаш, Кочур, Паламарчук, Попович. Сейчас есть Боднар, Стриха. Перевод — это тоже мастерство, оно тоже шлифуется. Хочется передавать игру, стиль автора, и поэтому я подбираю вещи с хорошим стилем.

Твой вопрос?

Твои предчувствия на 2016 год?

У меня нет ощущения катастрофы. У меня есть ощущение очень тяжелого труда, которое должно быть, и у меня ощущение, что борьба впереди.

Спасибо, Саша.

Автор интервью: Наталья Влащенко