Джеймс Баттервик — британский арт-дилер, галерист, коллекционер. Происходит из влиятельной английской семьи, связанной с искусством. Специализируется на русском искусстве 1880-1920-х годов. В его личную коллекцию входят работы Михаила Врубеля, Михаила Ларионова, Натальи Гончаровой, Кузьмы Петрова-Водкина, Бориса Григорьева, Александра Волкова, Александра Богомазова и многих других. Произведения из его личного собрания участвуют в крупнейших музейных выставках. Женат, отец троих детей.

Сегодня у нас в гостях очень известный человек, коллекционер, филантроп, куратор Джеймс Баттервик.

Здравствуйте, Джеймс. Вы происходите из британской семьи, которая потомственно связана с искусством. Ваш дед был одним из директоров аукциона «Сотбис». Что сегодня означает причастность к элитарному миру искусства?

Это, прежде всего, символ. Символ элиты, утонченности. Люди, которые начали с нуля, стали собирать картины, чтобы стать круче. Это были люди из достаточно скромных семей, но с помощью искусства они стали великими. Это типа своего рода утонченной рекламы.

Коллекционирование – это достаточно закрытый клуб?

Нет. Это закрытый клуб в Восточной Европе, где большинство коллекционеров не хотят светить то, что они что-то собирают. На Западе не так. Например, в России люди не очень любят давать вещи для открытых выставок. А на Западе любят и считают, что это некий моральный долг. Особенно это в Америке – они всегда дают вещи на разные выставки. Когда у меня просили вещи на выставки, где бы они ни проходили, – я их всегда давал. Это долг – показывать то, что имеете, другим людям, чтобы они тоже поняли богатство и прелесть искусства.

Почему коллекционеры в Восточной Европе боятся демонстрировать свои коллекции?

Это исторические причины. Когда полицейское государство – то, конечно, боятся. Избавиться от этого чувства очень сложно. Есть люди, которые показывают, но они являются исключением. Сейчас в Нью-Йорке показывали коллекцию Петра Авена. Это российский олигарх, банкир, и у него утонченный вкус. У него великолепная коллекция российского искусства начала 20-го века. Люди боятся показывать людям, что они богаты. Зависть присутствует, к сожалению, особенно в России, к тому, что человек имеет много денег и имеет возможность купить такие шедевры. Это, к сожалению, влияет на решение собирателей.

Многие коллекции олигархов сформированы с помощью таких людей, как вы, и часто для олигархов они являются инструментом, с помощью которого они утверждают свой статус. Ведь далеко не все разбираются в живописи, как Авен. Насколько ваши клиенты, владельцы коллекций, интегрированы в мир искусства?

Мои клиенты в основном из Восточной Европы, и они не всегда слушают советы дилеров. Роль дилера для любого собирателя искусства – это очень важно. Проблема в том, что в российском менталитете слово «дилер» обозначает обманщик. На самом деле, в России есть очень много компетентных специалистов, послушав которых, олигархи имели бы намного лучше коллекции, чем у них есть. Олигархи очень часто делают ошибки. Например, им привозят Малевича за 2 млн долларов, а потом выясняется, что это не Малевич, потому что настоящий Малевич стоит 25 млн. У меня сейчас есть такая ситуация, когда мой клиент хочет купить картину на аукционе, но я пытаюсь ему всеми силами посоветовать ее не покупать. Картина плохая. Она настоящая, но по качеству плохая. Роль дилера здесь очень важна.

А есть какая-то ментальная разница между постсоветскими олигархами, собирающими коллекции?

Есть некие тонкие моменты. Разницы между богатым украинцем и богатым русским, в общем-то, нет. К сожалению, они думают, что они знают больше, чем знает дилер, и поэтому они часто делают ошибки, и даже создают музеи на эту тему. Вещь может быть настоящая, но настолько слабая, что он никогда не сможет перепродать ее на открытом рынке. Первое, что ожидают эти олигархи – это обман, потому что их общество основано на обмане. Они очень осторожны. Два года назад я делал выставку в Казахстане, и там были все первые имена импрессионистов. Пришли богатейшие люди, и первая реакция – «это все левое».

Есть ли люди, которые делают гениальные копии, и насколько рынок Восточной Европы наводнен подделками?

На западном рынке — «Сотбис», «Кристис», на открытом рынке вещей настоящих 99,99%. На российском рынке, на «Сотбис», «Кристис», — 99% тоже настоящие. На частном рынке – вот где есть проблема. Я всегда говорю своим клиентам, что очень тяжело купить фальшивку, если вы покупаете у надежного источника. У любого произведения искусства есть некая проверенная история. Русскому искусству мешает немножко расти то, что часто продаются фальшивки, которые были сделаны три года назад с целой кучей фальшивых левых документов или с документами, которые дают положительные решения по картинам, которые никакого отношения к этому автору не имеют.

В свое время вы приняли решение заниматься постсоветской Европой, потому что это было закрытое общество, а потом оно открылось, и оказалось, что здесь «Клондайк»?

Я очень благодарен судьбе, что так получилось. Я учил русскую историю, философию, русский язык в университете и одновременно я учился истории искусства, и я должен был это соединить. Для меня было логично заниматься именно русским искусством. Я увидел русское искусство первый раз в 1985 году в СССР, влюбился. Считал, что это интересно, что об этом никто не знает и этим надо заниматься.

В постсоветском пространстве очень много теневого движения на рынке – художники, кураторы не платят налоги. Вы делали бизнес в тени?

Да. Но в Англии я платил такие налоги, что мало не покажется. Жизнь в России мне казалась интересной, богатой, рискованной, теневой. Но в 1996 году я стал членом общества российских частных коллекционеров. Первые вещи на выставки я дал в 1995-м году. Я купил две работы Врубеля и дал их в Третьяковку на выставку — с радостью. Это было в теневом плане, потому что по-другому нельзя это было делать, никто не знал, как надо действовать. Не было законов. Но в начале этого века это стало уже более контролируемо государством, и уже существовали некие общества для дилеров, коллекционеров. Но все равно в России находятся вещи в частных собраниях, о которых не знает никто. Я их видел. Это вещи настоящие, сумасшедшие. Там есть выдающиеся работы Серова, которые принадлежат семье известного советского академика. Вот в чем был интерес — я познакомился с человеком, который был знаком с Маяковским, работал с ним. Работал с Шостаковичем, знал лично Бухарина, Горького. Я, простой мальчик из Лондона, приехал и попал в такое общество.

А сегодня ваши клиенты просят вас привезти работу или увезти ее из страны?

Нет. Кстати, это вопрос о менталитете. Переехали недавно мои российские клиенты в Лондон, и я им сказал, что они либо должны платить налоги с их вещей, либо быть в тени всю жизнь. У нас высокие налоги, но все равно платишь, чтобы жить спокойно.

А вы можете назвать фамилии своих клиентов, которым вы делали частные коллекции или музеи?

Например, Петр Авен. Других я не хочу называть. В Украине у меня клиентов нет.

Какие самые яркие эстетические впечатления вашей жизни? Работы, которые вы не можете забыть?

Я никогда не забуду – это было в 1996-м году, и мне предложили работу Врубеля. Это был портрет Усольцева на фоне иконы. Усольцев был психоаналитиком самого Врубеля. Это была уникальная вещь из семьи Усольцева, и стоила она 60 тыс. долларов. У меня в 1996 году не было 60 тыс. долларов. Я взял взаймы, чтобы купить эту картину, но опоздал, и купили ее японцы. Это тот случай, который я никогда не забуду. У меня в свое время был автопортрет Врубеля, как раз из киевской коллекции. Жить с этой вещью было крайне сложно – потому что от нее просто аура больного человека. То же самое было и с рисунком Усольцева.

Было такое, что какие-то работы повлияли на вашу жизнь или жизнь ваших клиентов?

Именно такой случай был, когда я купил автопортрет Врубеля. Я стал его исследовать, и оказалось, что он написал его во время нервного расстройства в 1882-1883 гг. Когда узнаешь такую информацию и смотришь на эту вещь – становится страшно. Это единственная картина, которая на меня влияла в негативном плане. Но были вещи, которые на меня влияли в позитивном плане. Украинский художник Богомазов, «Поезд», я купил в Париже — это движение, мощь, влияет на человека в положительном плане. Я продал эту картину музею в Голландии. Эта картина, украинца Богомазова, сейчас висит рядом с картинами главных футуристов Европы.

Из чего исходят дилеры, когда они решают, что именно эта картина — выдающееся произведение искусства? Как это происходит, с точки зрения маркетинга?

Я не занимаюсь современным искусством. Потому что иметь дело с живыми художниками – это головная боль. Но я очень уважаю тех дилеров, которые занимаются современным искусством на высоком уровне, как Гагосян, например. Весь мир смотрит на действия этого человека, и он это знает. Он может раскрутить любого художника – и это же гениально. Как он это делает, я, к сожалению, плохо представляю. Я знаю, что у них есть очень мощные маркетинговые кампании, у них 15-20 клиентов, которые регулярно у них покупают. Например, Леонардо Ди Каприо очень активно покупает современное искусство. Как только есть имя, которое покупает, общество следит за этим именем. На мой взгляд, это слабость общества.

Т.е. некий человек, который является мировым оракулом, сам решает, что вот этот человек будет большим художником, в вот этот – нет?

Так и есть. Рынок является отражением их действий. Обычно, учитывая, что за художником стоит Гагосян, люди покупают. И приватный, и открытый рынок положительно реагируют.

Во всем мире галереи — это центр художественной жизни. Почему в Украине пока нет таких галерей?

Мне бы хотелось открыть такую галерею. Я, конечно, не самый крутой дилер в мире, но у меня есть опыт, и мне бы хотелось открыть такую галерею.

Дилер – это мотор процесса. Не будет дилера – не будет процесса.

Я даю совет. За это мне платят. Это нормальный процесс. И я беру намного меньше, чем некоторые из моих коллег.

Ваш вопрос?

Какой ваш любимый художник?

Наверное, это 20-30-е, все русские импрессионисты. Филонов, Малевич, Кандинский.

Филонов уникален для мира. У вас прекраснейший вкус.

Спасибо большое, Джеймс.

Автор интервью: Наталия Влащенко