Мария Варфоломеева — украинская журналистка. Родилась в городе Луганске. 9 января 2015 года была задержана боевиками «ЛНР». Ее обвиняли в сотрудничестве с «Айдаром» и «Правым сектором», и «подрывной деятельности» на территории так называемой «ЛНР». Провела больше года в плену. Была освобождена 3 марта 2016 года.

Сегодня у нас в гостях человек, о котором много писали, журналистка, которая просидела больше года в луганском плену – Мария Варфоломеева.

Здравствуйте, Мария. Что такое, реально, луганский плен?

Я была, наверно, в пяти разных местах содержания. Везде были разные условия, но везде, практически, это был подвал — отсутствие воздуха, отсутствие дневного света, отсутствие нормальных жизненных условий. Они говорили: «Вот, тебя не бьют, значит, здесь курорт». Но после этого «курорта» я сейчас прохожу лечение. Спасибо, что моя страна обеспечила мне реабилитацию, лечение. Сейчас волонтерские организации дают мне возможность попасть на санаторное лечение.

А кого там бьют, а кого не бьют?

Ко мне применялось моральное давление. Мне всегда говорили: «Ты девушка, тебя жалко бить».

Ваш арест был случаен?

Меня попросил мой знакомый, луганский журналист, сфотографировать пару домов. Это обычные частные дома, с хорошим ремонтом. Когда я фотографировала, из здания вышли люди, и я у них еще спросила номер дома. Я не знаю, чьи это были дома раньше, но оказалось, что это были казармы ополченцев. И эти же самые ополченцы меня и задержали. Я думала, что все это быстро закончится, потому что мне все время говорили: «Мы понимаем, что ты хороший человек, и ни в чем не виновата», но в итоге это оказалось очень долго.

Вы год провели с людьми, которых называют врагами. Вы искали с тюремщиками какой-то контакт?

Там есть такой момент: если ты не будешь ни с кем общаться, то ты вообще с ума сойдешь. Целый день висит тишина и ничего не происходит. В итоге понимаешь, что это, в принципе, нормальные люди. Там были и плохие люди, но были и хорошие. Поэтому я благодарна тем, кто ко мне хорошо относился. У меня были книги, медиа местные. Раз в неделю приезжал мой папа, из России, и тоже мне привозил книги по французскому, по другим языкам. Надо было все время что-то делать, что-то думать, чтобы не было пустоты в сознании.

А сколько человек с вами сидело в подвале?

В основном я была сама. В принципе, у меня все, как это возможно в плену, было максимально обеспечено. Хорошие взаимоотношения с людьми располагают к тому, чтобы люди помогали тебе обеспечить какими-то бытовыми вещами. Можно было постирать, помыться. Большая проблема была с туалетом — два раза в сутки. За счет хороших отношений могли вывести три раза.

Просидев год в плену, вы для себя поняли, почему возникли такие жесткие противоречия в двух регионах? Чего эти люди хотят?

Изначально мутить воду стало звено, которое, действительно, хотело отделения: либо вступить в Россию, либо отделиться от Украины, чтобы деньги не шли в Киев, а чтобы все оставалось на месте. Остальные были нейтральны: «Если Украина — хорошо, если Россия — тоже неплохо. Отдельно — не очень хорошо, но если так надо, то мы смиримся». Но потом пошли провокации, обстрелы, стали говорить: «Украина вас обстреливает, Украина стреляет», и люди, которые, может быть, были даже с проукраинской позицией, начали принимать позицию: «Что мы из-за Украины страдаем». Многие люди были бы проукраински настроены, или были бы нейтральны, если бы не было этой всей пропаганды: «Киевская хунта всех обстреливает». Люди считают, что стреляет Киев, Украина, и она уничтожает свой народ. Человек из ополчения мне говорил, что «я пришел в ополчение, когда прилетела, грубо говоря, мина. И только потом я понял, что это были провокации с нашей стороны». Это мне говорили буквально несколько человек.

Могли ли вы позвонить родным?

За все время там у меня ни разу не было общения с моими родными. Это было самое сложное. Я все время ждала от папы хоть какой-то записочки. Я не знала практически ничего о том, что здесь происходит.

А сейчас вы знаете, кто о вас первый написал?

Я не знаю, кто был первый, потому что слышу сейчас это от очень многих людей. В принципе там, у всех сидящих людей, есть телефоны. Меня, как особо опасного преступника, посадили в такую камеру, чтобы ограничить от контактов с внешним миром.

А кто были люди, которые сидели с вами в камере?

Когда я сидела в СИЗО — это были люди, отбывающие наказание за криминал.

А страшно было с ними сидеть?

Да. Эти люди в своей среде чувствуют себя очень хорошо, а я не знала, как себя вести. Там была девушка, у которой во время этих событий был разбит дом, а ей сказали, что я корректировщица огня.

А на каком основании вас считали корректировщицей огня?

Потому что я фотографировала, и мне вменялась статья — диверсионная деятельность. Люди, занимавшиеся моим делом, понимали прекрасно, что я ни в чем не виновата, но решают не они, а все решается на более высоком уровне.

Как вы считаете, есть ли в этой ситуации правые и виноватые?

Там это: «Они к нам пришли, они пришли на нашу землю». «Они» — это украинская власть. Я говорю: «Украинская власть всегда была на этой земле. Украинские военные части всегда здесь находились, и ничего нового не произошло». Момент, почему ситуация накалилась, это когда начали захватывать административные здания. «Вот, во Львове тоже захватывались». Я говорю: «Они захватывались под украинским флагом, и не было призывов к отделению. Любая страна будет отстаивать свою территориальную целостность». Но они этого не осознают: «Мы всего лишь позахватывали свое». А Украина, что, пытается Зимбабве атаковать, или Россию? Украина отстаивает свою территориальную целостность, и все.

Как вы думаете, есть ли у нас шанс вернуться в то состояние, которое было? А если нет шанса, то что с этим делать?

У меня там тоже это спрашивали. И я говорила, что я хочу, чтобы была Украина неделимая, я хочу видеть контур своей страны с Крымом, с Донбассом.

А почему они считают, что русская власть была бы лучше для них.

«Уровень жизни. Мы же русские. Русский язык». Я говорила, что у нас никогда не было проблемы русского. Я за то, чтобы русский язык был официальным, потому что я понимаю, что там для людей это уже вопрос принципа: «Донбасс не слышат». Пускай бы это было бы уже для двух областей. Это как для детей — надо дать какую-нибудь игрушку, чтобы они не плакали. Но была бы уже какая-то другая проблема. Я хочу, чтобы Украина была целостной — но какой ценой? Допустим, мы победим в этом противостоянии силой, вернем обратно нашу территорию. Но эти люди все равно будут считать: «Вы нас не покорили, вы отбили территорию». Все равно они будут ненавидеть до тех пор, пока у людей не поменяется понимание об Украине, что Украина — это не исчадие зла, воплощение зла, а то, что это родная страна. Пока люди не могут полюбить страну, нет никакого смысла возвращать, потому что все равно будет ненависть. Они мне и сами говорили: «Даже если… — мы, все равно, будем непокорны». Поэтому, ценой смертей стольких людей… я не знаю, честно говоря, как правильно. Ментально — это только новое поколение. Даже уже пятилетних детей воспитывают на пропагандистском журнале с «зелеными человечками», их воспитывают, что Украина — это плохо. Я не знаю, какая должна быть проделана работа, чтобы освободить людей от представления об украинской власти, как о зле.

Вы считаете, что они пропагандистскую работу лучше ведут, чем мы?

У нас там нет никакой пропагандистской работы. Возможно, они смотрят украинские телеканалы, так же, как я смотрю российские. Я смотрю их не для того, чтобы почерпнуть новости, а узнать, о чем там говорят, чтобы понимать, как освещаются там события. Так же и они смотрят — для расширения кругозора, а не для того, чтобы узнать правду.

К вам в больницу приходил Цеголко. О чем он вас спрашивал?

Мы разговаривали о ситуации этого всего противостояния. Он меня расспрашивал о моих переживаниях. Мы очень позитивно пообщались.

А если бы к вам пришел президент Порошенко, чтобы вы ему сказали? Чтобы вы у него спросили?

Когда я была там, люди меня часто спрашивали, почему президент или премьер делают то-то или то-то, или что-то сказали.

Т. е. они интересуются тем, что происходит в Украине?

Это позиционируется не так, что в Украине произошли какие-то события, а это все идет сравнение: «А вот у нас лучше». На самом деле ни капельки не лучше, но им кажется, что так.

Вы будете возвращаться в Луганск?

Я, собственно, приехала в Луганск для того, чтобы ухаживать за бабушкой. Бабушка умерла, и сейчас мне нет смысла возвращаться туда. У меня там нет ничего, чтобы меня связывало с этим городом.

Вы сказали, что вы будете работать в журналистике. Что вас будет интересовать в журналистике?

Я сейчас пока не могу адаптироваться, вообще, к этому миру.

А люди, с которыми вы общались до того, как вы покинули Киев, они рядом с вами?

Да, я очень благодарна, что все эти люди за меня переживали, пытались хоть маленькую лепту внести в мое освобождение. Даже люди, которых я не помню, меня поддерживают, меня все ждали.

Что бы вы хотели сказать людям, которые живут здесь, где нет войны?

Первая переоценка ценностей у меня была, когда в Луганске, в моем районе, пять месяцев не было света и воды. Только там ты начинаешь ценить такое благо цивилизации, как свет. Потом, пока ты не лишаешься свободы, ты даже не думаешь, как тяжело быть ограниченным в передвижении, ограниченным в общении. Пять минут с кем-то пообщаться — это всегда было такое счастье. Пускай уже рассказывают весь свой бред — только не тишина. Еще был тот момент, что мои родные меня не бросили, они меня любили, и очень важно было не впустить в себя зло, которое окружало меня. Меня все вокруг ненавидели, и очень важно было не возненавидеть в ответ. Я бы хотела поблагодарить всех людей, которые за меня боролись, которые меня сейчас поддерживают, помогают мне вернуться к нормальной жизни. И я благодарна Богу, что я не сошла с ума, в этих условиях — я читала Библию. Я хочу, чтобы люди, у которых есть трудности в жизни, обращались к Богу, и ждали поддержки от него.

Я вам желаю как можно быстрее адаптироваться. Спасибо большое.

Автор интервью: Наталья Влащенко